Владимир Софроницкий, Мария Юдина и Дмитрий Шостакович учились у одного педагога — Леонида Николаева. Один из них превращал концерт в исповедь, другая — в философский диспут, третий перенёс обретённую за роялем ясность в симфонии и квартеты.
На слух их не перепутаешь. Кажется, между ними почти нет ничего общего. Тем примечательнее, что все трое вышли из одного класса.
Педагогическую школу принято узнавать по сходству: одинаковой посадке, характерному туше, манере фразировать. Класс Леонида Николаева позволяет судить об успехе иначе. Его выдающиеся выпускники не копировали мастера. Каждый обрёл предельно узнаваемый голос.
За годы работы в Петербургской — Петроградской — Ленинградской консерватории Леонид Николаев подготовил более 150 музыкантов. Среди них были пианисты, композиторы, исследователи, руководители учебных заведений, ансамблисты и педагоги, воспитавшие собственные поколения учеников.
Наследие Леонида Николаева удобнее представлять как экосистему, а не как прямую линию «учитель — ученик». В центре находился класс, от которого расходились дороги в концертные залы, композиторские кабинеты, консерватории, музыкальные школы и исследовательские архивы.
Как собрать школу из разных традиций
Леонид Николаев родился в Киеве 13 августа 1878 года, в семье известного архитектора и любителя музыки. Благодаря домашним концертам и камерным вечерам он рано увидел в музыке одновременно ремесло, интеллектуальное занятие и форму общения.
В Киевском музыкальном училище он занимался фортепиано у Владимира Пухальского, связанного с традицией Теодора Лешетицкого. Композицию изучал у Евгения Рыба — ученика Николая Римского-Корсакова.
Так уже в начале обучения соединились пианистическая дисциплина и композиторское мышление.
В 1897 году Леонид Николаев поступил сразу в два учебных заведения: на юридический факультет Московского университета и в Московскую консерваторию. Его наставниками там стали Василий Сафонов по фортепиано, Сергей Танеев и Михаил Ипполитов-Иванов по композиции. Консерваторию он окончил с высшей наградой.
Образование дало ему широкий профессиональный кругозор. Леонид Николаев владел виртуозной техникой и знал, как поставить руку, но этим его знания не ограничивались. Он мыслил как композитор, читал партитуру как аналитик, чувствовал ансамбль как концертмейстер и связывал технику с устройством произведения.
До переезда в Петербург он преподавал в Москве, работал репетитором в Большом театре, выступал сольно и в ансамблях, поддерживал музыку Сергея Танеева, Сергея Рахманинова, Николая Метнера и молодого Сергея Прокофьева.
Позднее этот разносторонний опыт определил устройство его класса: фортепиано там не сводилось к тренировке пальцев.
Класс, который стал музыкальным сообществом
В 1909 году Александр Глазунов пригласил Леонида Николаева преподавать в Петербургской консерватории. В 1912 году он получил звание профессора; впоследствии возглавлял фортепианный отдел, работал деканом и заместителем директора. В 1923–1928 годах преподавал также контрапункт и фугу.
За время его карьеры сменилось несколько исторических эпох. Менялись названия города, политический строй и устройство культурных учреждений, а класс продолжал работать и постепенно превратился в одно из важнейших музыкальных сообществ Ленинграда.
Ученики получали индивидуальные уроки, слушали друг друга, выступали вместе, знакомились с новой музыкой и после выпуска сохраняли связь с учителем.
На концертах «школы Леонида Николаева» рядом звучали Бах, Моцарт, Бетховен и Шопен, Скрябин, Стравинский, Прокофьев и Дмитрий Шостакович. На юбилейном вечере 1938 года Владимир Софроницкий и Дмитрий Шостакович исполнили вариации своего учителя для двух фортепиано.
Класс работал как лаборатория. Здесь осваивали традицию и обращались к современности, изучали сольный репертуар и занимались ансамблем. Техническая работа сопровождалась обсуждением формы, стиля и смысла.
Не пальцы-молоточки, а единая система движения
Физическая сторона метода Леонида Николаева была вполне определённой. Он стремился включить в игру вес руки, плечевой пояс и корпус, предпочитал округлые, согласованные движения и предостерегал от механической изоляции пальцев.
Палец оставался точкой контакта с клавишей, однако движение не начиналось и не заканчивалось в одной фаланге. Источником силы служила вся кинематическая цепь — от корпуса и плеча до предплечья, кисти и кончика пальца.
На современном языке такой подход можно назвать координацией крупных и мелких двигательных звеньев. Его целью было качество звука: мощного, протяжённого, мягкого по краям, иногда почти «органного», а не внешняя эффектность.
Эта техника помогала справляться с массивными аккордовыми пластами и при этом выстраивать длинные музыкальные линии. В исследовании школы, опубликованном в 1939 году, отмечалась её способность готовить пианистов к монументальным формам и крупным звуковым объёмам.
Леонид Николаев не превращал движения в самостоятельную гимнастику. Сначала «поставить аппарат» в абстракции, а затем прикрепить его к музыке было нельзя. Физические навыки осваивались внутри живого репертуара, со временем становились привычными и переставали отвлекать исполнителя от художественной задачи.
Правильное движение он понимал как наиболее экономный путь к необходимому звучанию, а не как красивую позу.
Почему техника и интерпретация неразделимы
В небольшой статье 1935 года Леонид Николаев отвергал сам спор о том, что должно появиться раньше — техническое мастерство или художественное понимание. Он считал такую постановку вопроса ошибочной.
Без техники музыкальный замысел не воплотить, однако она остаётся средством: бессмысленная беглость ничего не говорит слушателю. Причём педагог понимал под техникой не одну скорость, а весь комплекс навыков, превращающих внутреннее представление в реальный звук.
Нюанс — не украшение, добавленное к готовой музыке. Он должен рождаться из смысла произведения, как интонация речи рождается из смысла фразы.
Из этого следовали четыре принципа его школы:
- Техническая и художественная работа составляют одну задачу.
- Движения нужно осваивать на музыкальном материале, а не в отрыве от него.
- Динамика, артикуляция, темп и тембр должны вытекать из структуры произведения.
- Учитель обязан развивать индивидуальность ученика, а не создавать собственные копии.
Последний принцип имел самые значительные исторические последствия. Леонид Николаев давал ученику основы, после чего тот должен был научиться двигаться самостоятельно.
Метод вызывал и критику. В 1939 году исследователи предупреждали, что чрезмерно жёсткая система способна ограничить интерпретатора. Среди музыкантов, вышедших за пределы формулы, они называли Владимира Софроницкого и Марию Юдину.
Впрочем, этот упрёк звучит и как похвала: лучшие ученики получили достаточно прочную опору, чтобы перерасти исходную систему.
Три голоса из одного класса
Владимир Софроницкий: техника на службе исповеди
Владимир Софроницкий поступил в класс Леонида Николаева в 1916 году, а в 1921-м окончил консерваторию, разделив премию имени Антона Рубинштейна с Марией Юдиной.
Со временем он стал одним из наиболее субъективных и эмоционально напряжённых пианистов XX века. Особенно тесно его имя было связано с музыкой Скрябина, Шумана и Шопена.
В его игре ценили чистоту и изменчивость звука, импульсивность, ощущение внутреннего риска. Такой артист на первый взгляд меньше всего похож на воспитанника систематической школы.
Но именно владение звуком и телесная свобода позволяли ему сохранять спонтанность, не теряя формы. Манеру учителя он не воспроизводил: полученные средства помогли ему стать ещё более собой.
Мария Юдина: концерт как духовное высказывание
Мария Юдина тоже окончила класс в 1921 году. Вместе с Леонидом Николаевым она выступала в Концерте для двух фортепиано Моцарта, включала в программы выполненные учителем переложения Букстехуде.
Вскоре её художественный мир вышел далеко за пределы собственно пианизма. Мария Юдина общалась с философами, писателями и религиозными мыслителями, защищала современную музыку, а концерт воспринимала как форму культурного и нравственного свидетельства.
За эту независимость ей приходилось дорого платить. Конфликты с советскими учреждениями приводили к увольнениям из Ленинградской и Московской консерваторий и института имени Гнесиных.
В судьбе Марии Юдиной идея «расширять личность ученика» воплотилась почти буквально. Фортепианная школа дала ей инструменты для разговора о вере, истории, литературе и человеческой ответственности, не замкнув её в рамках ремесла.
Дмитрий Шостакович: пианист внутри композитора
Дмитрий Шостакович окончил фортепианный класс Леонида Николаева в 1923 году — за два года до завершения занятий по композиции. Он и дальше участвовал в концертах николаевской школы, выступая сольно и в ансамбле с другими учениками.
Учитель фортепиано, конечно, не «создал» его композиторский стиль. И всё же исполнительская подготовка стала важным слоем музыкального языка Дмитрия Шостаковича.
Точное чтение текста, ясность ритма, внимание к контрапункту и понимание того, как фактура ощущается под руками, заметны далеко не только в его фортепианных сочинениях.
Через Дмитрия Шостаковича влияние Леонида Николаева вышло за стены класса и вошло в мировой симфонический, камерный и театральный репертуар.
Личная значимость этой связи подтверждена прямо: завершённую в 1943 году Вторую фортепианную сонату, соч. 61 композитор посвятил памяти учителя.
Как урок превращается в институт
Великие исполнители приносят школе славу, но её долговечность зависит не только от звёзд. Нужны педагоги, авторы методических трудов и руководители, способные сделать идеи частью повседневной жизни учебных заведений.
Самарий Савшинский: человек, записавший систему
Самарий Савшинский окончил класс Леонида Николаева и уже в 1921 году начал преподавать в Петроградской консерватории. Позднее он был деканом, руководил фортепианной кафедрой, участвовал в создании специальной музыкальной школы для одарённых детей и стал её первым директором.
Живые воспоминания об уроках Самарий Савшинский превратил в передаваемое профессиональное знание. Он написал монографию о своём наставнике, а также труды о работе пианиста, технике, практике занятий и физическом самочувствии музыканта.
По данным консерватории, он подготовил более 250 специалистов.
Владимир Софроницкий воплотил артистический результат школы, а Самарий Савшинский сохранил её интеллектуальную и институциональную память.
Павел Серебряков: педагогика у руководящего рояля
Павел Серебряков занимался у Леонида Николаева с 1924 по 1930 год, затем продолжил обучение в аспирантуре. Он стал крупным концертным пианистом и несколько десятилетий возглавлял Ленинградскую консерваторию.
В своей педагогике Павел Серебряков развивал знакомые принципы: требовал самостоятельного мышления, уделял особое внимание качеству звука и не отделял технические проблемы от художественных.
На сложный вопрос он порой отвечал показом за роялем, а не словами: музыкальное решение прежде всего следовало услышать.
Метод одного профессора постепенно становился частью культуры целого учреждения.
Не родословная, а сеть
Натан Перельман и Вера Разумовская пришли к Леониду Николаеву, уже познакомившись с другими пианистическими традициями. Дальше они передавали не «чистую породу» школы, а синтез разных подходов.
Натан Перельман более шестидесяти лет преподавал в консерватории, совмещая исполнительство, педагогику и просветительскую деятельность.
Вера Разумовская прославилась красотой тона, стилистической культурой и дисциплинированной техникой. Её ученики впоследствии работали в консерваториях и музыкальных школах.
Художественная школа напоминает не фамильное дерево, а систему сообщающихся рек. В неё вливаются другие традиции, а из неё возникают новые направления.
Сеть Леонида Николаева выходила и за пределы сольного исполнительства. Гавриил Попов изучал у него фортепиано, а затем стал одним из ярких представителей советского авангарда.
Тамара Фидлер посвятила значительную часть карьеры камерной музыке и ансамблевому преподаванию. Во время эвакуации консерватории она помогала своему учителю в Ташкенте.
Среди выпускников были также композиторы Владимир Дешевов, Александр Крейн и Борис Гольц, исследователь Бетховена Натан Фишман, дирижёр Сергей Ельцин.
Одни создавали музыку, другие её изучали, третьи строили систему образования. Их объединяла не профессия, а привычка связывать слух, мысль, движение и самостоятельность.
Композитор, чьим главным произведением оказался класс
Леонид Николаев писал сонаты для фортепиано, скрипки и виолончели, камерные и оркестровые сочинения, романсы, вариации, сюиту для двух фортепиано, переложения органных произведений Букстехуде и Пахельбеля.
Его музыка относилась преимущественно к русской классико-романтической традиции и вобрала черты языка Глазунова, Лядова, Метнера, Скрябина и Рахманинова.
Сочинения и транскрипции Леонида Николаева звучали на ученических концертах. Композиторский опыт помогал ему за отдельными нотами видеть архитектуру целого.
Однако главным его произведением стал класс, а не нотный текст.
Композиции говорят о высокой культуре автора, ученики — о его историческом масштабе.
Школа после учителя
После начала Великой Отечественной войны Леонида Николаева эвакуировали в Ташкент вместе с сотрудниками и студентами консерватории. Там он продолжал преподавать и делал переложения для сокращённых исполнительских составов.
11 октября 1942 года он умер от тифа.
К тому времени школа уже не зависела от физического присутствия основателя. Самарий Савшинский и Павел Серебряков продолжали работу в Ленинградской консерватории. Натан Перельман и Вера Разумовская учили новые поколения. Тамара Фидлер развивала ансамблевую культуру.
Владимир Софроницкий и Мария Юдина сохраняли художественный авторитет традиции, не превращая её в догму. Дмитрий Шостакович оставил музыкальный памятник учителю.
Влияние распределилось между многими людьми и благодаря этому оказалось устойчивым.
Самая трудная свобода
В педагогике Леонида Николаева сочетались две силы.
Первая — контроль: экономное движение, внимательное чтение партитуры, дисциплина, понимание формы, власть над звуком.
Вторая — свобода: личная интонация, интеллектуальная смелость, самостоятельное решение и способность со временем обходиться без наставника.
Избыток контроля создаёт послушные копии. Свободе без ремесла часто не хватает средств, и она остаётся благим намерением.
Леонид Николаев искал пространство между этими крайностями. Именно там сформировались его лучшие ученики.
Учителя, пожалуй, стоит оценивать не по точности, с которой ученики повторяют его голос, а по их способности обрести собственный.
Самым убедительным памятником Леониду Николаеву остаётся факт: Владимир Софроницкий, Мария Юдина и Дмитрий Шостакович вышли из одной аудитории, но каждый остался совершенно непохожим на остальных.
